Я спотыкаюсь и скольжу, руки беспомощно машут в воздухе.
Я готовлюсь к падению, закрываю глаза…
Но удара не происходит.
Вместо этого я чувствую, как две сильные руки ловят меня и удерживают на ногах.
Я открываю глаза и поднимаю голову.
Мой взгляд встречается с глубокими, тёмно-карими глазами.
Мужчина, который спас меня от болезненного падения, имеет строгие, но благородные черты лица, выразительный нос и густые брови.
На нём кожаная куртка, которая поскрипывает при каждом движении.
— Осторожнее, — говорит он низким голосом. — Лестница может быть коварной.
— Спасибо, — отвечаю я, неловко выскальзывая из его объятий. — Я ждала кого-то, но, похоже, он не придёт.
— Елена? — спрашивает он, и сердце моё начинает биться чаще.
— Да. Ты Санду?
Он кивает.
— Извини за опоздание. На работе срочно возникло дело.
Я поправляю берет и пальто.
Возвращаю себе спокойствие.
— Ничего страшного. Я уже собиралась уходить.
— Значит, я вовремя, — с лёгкой улыбкой говорит он. — Может, кофе? Или кино? В «Патрии» идёт новый фильм.
— Кофе звучит идеально, — отвечаю я, удивляясь самой себе.
День второй.
На следующий день он позвонил. Одна фраза: «В шесть, в том же кафе?»
Я ответила «да», не задумываясь.
Что со мной происходило? Я — та, что всегда всё анализирует, та, что не встречается ни с кем, не зная всех подробностей…
Кафе. Тихая музыка.
Он уже был там.
Мы говорили обо всём и ни о чём: о книгах, о фильмах, о жизни по карточкам. Ничего личного.
Он не говорил о задержаниях, я не утомляла его своим французским.
Мне понравилось, что он не старался произвести впечатление. Он был спокоен, уверен в себе, с тонким чувством юмора.
В конце он просто сказал: — Завтра?
День четвёртый.
«Завтра» — это была прогулка по парку, среди замёрзших листьев.
Он купил мне тёплый круассан. Мы молча ели его на скамейке.
И вдруг он сказал: — Ты должна знать, что наши мамы всё спланировали.
— Я знаю, — я рассмеялась. — Заговор матерей.
— Тебя это раздражает?
Немного да, немного нет. Это иррационально, и всё же мы здесь.
— И что теперь, Елена? Где мы?
Я посмотрела на него по-настоящему: тридцатичетырёхлетний мужчина, который видел и пережил больше, чем я.
Большие, шершавые руки, привыкшие держать оружие, и при этом такие нежные, когда он меня поддержал.
— Не знаю, — честно сказала я. — Но мне интересно, куда это приведёт.
День пятый.
Он пригласил меня к себе. Простая, аккуратная квартира, полная книг — больше, чем я ожидала.
Его матери не было. Он сам приготовил еду. Ничего изысканного — простое, но вкусное рагу.
Меня удивило, что полицейский может так хорошо готовить.
После ужина он поставил пластинку. Классическая музыка: Рахманинов.
— Почему ты не женат, Санду? — спросила я, сидя с бокалом вина на диване.
— Потому что не нашёл женщину, которая приняла бы меня таким, какой я есть, и мою работу тоже.
— А что ты делаешь?
— Я каждый день вижу тёмную сторону жизни. Это меняет человека.
Многие женщины ищут героя, а я — просто мужчина с тяжёлой работой.
В тот вечер, провожая меня, он поцеловал меня.
Обычный поцелуй, без притворства. Но он разбудил во мне что-то глубокое и забытое.
День шестой.
Звонит телефон. Это Санду. Голос официальный.
— Елена, мне нужно с тобой поговорить. Можно прийти?
Когда он пришёл, он не поцеловал меня. Стоял прямо посреди комнаты.
— Что случилось? — спрашиваю с тревогой.
— Меня переводят. В Сибиу. Уезжаю послезавтра.
Я чувствую, как внутри меня что-то рушится. Шесть дней — так мало, но достаточно, чтобы понять: я не хочу его терять.
— Я понимаю, — говорю, хотя ничего не понимаю.
— Поехали со мной.
— Что?
— Выходи за меня и поехали вместе в Сибиу.
Я смеюсь, думая, что он шутит. Потом вижу его серьёзный взгляд.
— Мы знаем друг друга всего шесть дней, Санду!
— И? Сколько нужно дней, чтобы понять, хочешь ли ты видеть кого-то в своей жизни?
— А моя карьера, аспирантура…?
— Ты сможешь продолжить её в Сибиу. Или я вернусь через год. Но я хочу знать, стоит ли возвращаться.
Он смотрит на меня, ждёт. И вдруг все мои расчёты, все планы кажутся такими неважными.
— Да, — говорю я, сама удивляясь. — Да, на оба вопроса.
И вот, через шесть дней после нашей встречи, мы пошли в загс.
Не для того, чтобы ждать кого-то у лестницы, а чтобы подписать документы, которые связывали наши жизни.
Наши мамы плакали от счастья.
Прошло тридцать лет. «Брак по карточкам», который продлился всю жизнь.
Были переводы, задержанная аспирантура, двое детей, бесконечные ночи ожидания, когда он был в командировке.
А теперь, когда его солнце уже закатилось, я ношу его память в каждом своём жесте, в каждом слове.
И часто мысленно возвращаюсь к тем шести дням, к заговору матерей, к курице по талонам, которая нас объединила.
Это было лучшее решение, которое я когда-либо принимала без раздумий.
